«Интернет — это уже не роскошь». Как повседневные блокировки и отключения связи меняют жизнь российских подростков

Сильнее всего нынешние ограничения в российском интернете ощущают подростки. По данным опроса Russian Field среди тысячи подростков 14–17 лет, у 46% блокировки вызывают гнев, у 15% — слезы. Для них интернет — это не дополнительная опция, а базовая инфраструктура для общения, развлечений и учебы. Мы собрали рассказы подростков из разных городов России о том, как изменились их повседневная жизнь и планы на будущее после появления «белых списков», мобильных отключений и крупных блокировок сервисов.

За последний год ограничения стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы запретят дальше. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для нашего поколения. В итоге они сами подрывают свой авторитет.

Во время объявлений воздушной тревоги мобильный интернет на улице просто перестаёт работать — ни с кем не свяжешься. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который сейчас встраивают в отдельное приложение, — он хоть как‑то держится на улице. Но когда устройства начинают помечать такие аккаунты как потенциально небезопасные, это, конечно, пугает.

Приходится бесконечно включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, выключить ради VK, снова включить для YouTube. Эти постоянные переключения выматывают. При этом блокируют и сами VPN, поэтому мы всё время ищем новые.

Особенно тяжело воспринималось замедление YouTube. Я выросла на этой платформе, это был главный источник информации. Когда его начали душить, было ощущение, будто у тебя забирают часть жизни. Но я продолжаю пользоваться и им, и телеграм‑каналами.

С музыкальными сервисами та же история. Блокируют не только приложения, но и отдельные треки — из‑за законов многое исчезает из каталогов, приходится искать аналоги в других сервисах. Раньше я слушала музыку в «Яндекс Музыке», теперь часто ухожу в SoundCloud или придумываю способы оплатить зарубежный сервис.

Иногда ограничения напрямую мешают учебе, особенно когда включают режим «белых списков». Однажды у меня даже не открывался сайт «Решу ЕГЭ».

Очень ударила блокировка Roblox. Мало кто поначалу понимал, как туда попадать, и это было особенно обидно, потому что именно там у меня была компания друзей — это важная часть моей социализации. После блокировки мы вынужденно перебрались в переписку в мессенджерах, а сама игра у меня до сих пор плохо работает даже через VPN.

При этом серьёзных проблем с доступом к информации у меня пока нет — почти всё нужное всё равно удаётся посмотреть. И нет ощущения, что медиаполе стало полностью закрытым. Наоборот, в TikTok и Instagram я стала чаще видеть контент из других стран, например из Франции и Нидерландов. Если пару лет назад российский сегмент был в основном замкнут сам на себе, то сейчас, кажется, люди чаще целенаправленно ищут зарубежные видео, и разговоров «через границу» стало чуть больше.

Обход блокировок для моего поколения — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и почти никто не хочет выходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями обсуждали, как будем держать связь, если однажды заблокируют всё — доходило до идей вроде общения через Pinterest. Старшему поколению, как правило, проще просто перейти в доступный «официальный» сервис, чем возиться с обходами.

Не думаю, что мои знакомые готовы были бы участвовать в акциях протеста против блокировок. Обсуждать — да, но выходить на улицу — уже совсем другой уровень риска. Страх появляется именно в момент, когда речь заходит о действиях, а не о разговорах.

В школе нас пока не заставляют переходить в государственный мессенджер, но я боюсь, что давление может появиться при поступлении в вуз. Однажды я всё‑таки установила это приложение, чтобы посмотреть результаты олимпиады. Указала там чужую фамилию, не дала доступ к контактам, получила нужную информацию и сразу всё удалила. Если придётся снова пользоваться, постараюсь максимально ограничить персональные данные. Чувство небезопасности никуда не исчезает — слишком много разговоров о возможной слежке.

Надеюсь, что когда‑нибудь блокировки снимут, но смотреть на происходящее сейчас тяжело — скорее кажется, что будет только сложнее. Постоянно говорят о новых ограничениях и о том, что могут попытаться заблокировать почти все VPN‑сервисы. Есть ощущение, что искать обходные пути станет труднее. Наверное, в таком случае придётся привыкать к VK и обычным смс, подбирать другие приложения. Это будет непривычно, но я понимаю, что смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за тем, что происходит в мире, и окружать себя разными источниками информации. Мне интересен познавательный видеоконтент, документальные и интервью‑проекты. Думаю, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — медиа ведь не ограничиваются только политикой.

При этом я всё равно представляю своё будущее в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к дому. Наверное, только какой‑то крупный глобальный кризис заставил бы серьёзно думать о переезде. Сейчас таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу к ней приспособиться — и мне важно, что у меня вообще появилась возможность вслух про это сказать.

Телеграм для меня — центр жизни: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что почти все вокруг уже освоили обходы — и школьники, и учителя, и родители. Это стало частью рутины. Я даже подумывал развернуть собственный VPN‑сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока руки не дошли.

Несмотря на это, блокировки ощущаются каждый день. Чтобы послушать музыку на недоступном в России сервисе, приходится сначала включить один сервер, потом другой. А чтобы зайти в банковское приложение, нужно вообще отключить VPN, потому что оно с ним не работает. Постоянно скачешь между настройками.

С учебой тоже непросто. В нашем городе мобильный интернет отключают почти ежедневно: тогда не работает электронный дневник — его нет в «белых списках». Бумажных дневников давно не выдают, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки и расписание в школьных чатах, тоже в мессенджере, — но если он начинает работать через раз, можно легко получить плохую оценку просто потому, что не видел задание.

Самое абсурдное — объяснения, почему всё это делается. Говорят, что блокировки ради борьбы с мошенниками и ради безопасности, но в новостях тут же признают, что мошенники спокойно действуют и в «разрешённых» сервисах. В итоге не очень понятно, какой в этом смысл. Ещё слышал заявления местных чиновников в духе «вы сами мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет» — от этого становится особенно не по себе.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинаешь относиться равнодушнее. С другой — периодически всё равно очень раздражает необходимость включать по цепочке VPN, прокси и другие обходы, чтобы просто кому‑то написать или зайти в онлайн‑игру.

Больше всего накрывает осознание, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. Раньше я много общался с другом из Лос‑Анджелеса, а теперь с ним стало гораздо сложнее связаться. В такие моменты ощущаешь уже не просто неудобства, а именно изоляцию.

О призывах выйти на акции протеста против блокировок я слышал, но участвовать не собирался. Кажется, большинство испугались, и в итоге почти ничего не произошло. Мои друзья — в основном подростки младше 18 лет, они сидят в Discord, общаются, играют; политика для них далеко на втором плане. В целом есть ощущение, что всё это «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу просто поступить — куда получится. Специальность выбрал прагматично: гидрометеорология, потому что лучше всего даются география и информатика. При этом есть тревога, что из‑за льгот и квот для родственников участников военных действий шанс поступить может стать ниже. После вуза, скорее всего, буду зарабатывать в другой сфере, думаю о бизнесе и рассчитываю на личные контакты.

Раньше подумывал о переезде в США, сейчас максимум размышляю про Беларусь — это ближе и дешевле. Но в целом мне комфортнее в России: здесь родной язык, знакомая среда, свои люди. За границей сложнее адаптироваться. Скорее всего, я бы решился уехать только при появлении личных серьёзных ограничений вроде статуса «иноагента».

За последний год в стране, по моим ощущениям, стало хуже, и дальше всё будет только жёстче. Пока не произойдёт что‑то серьёзное — «сверху» или «снизу» — ситуация вряд ли изменится. Люди недовольны, обсуждают это, но до действий не доходят — и их сложно за это осуждать: всем просто страшно.

Если представить, что перестанут работать все VPN и обходы, моя жизнь сильно изменится. Это уже не жизнь, а существование, но, вероятно, и к этому в итоге все привыкнут.

Телеграм и другие онлайн‑сервисы давно стали не дополнительным, а минимально необходимым набором инструментов. Очень неудобно, когда для того, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно каждый раз что‑то включать и переключать — особенно вне дома.

Эмоционально всё это вызывает в первую очередь раздражение, но ещё и тревогу. Я много занимаюсь английским, общаюсь с людьми из других стран, и, когда они спрашивают про ситуацию с интернетом, становится странно от мысли, что есть места, где люди даже не представляют, что такое VPN и зачем его включать ради каждого приложения.

За последний год стало ощущаться заметно хуже. Сильнее всего — когда начали отключать интернет на улице целиком. В какие‑то моменты не работают не отдельные приложения, а вообще ничего: выходишь из дома — и просто оказываешься без связи. Всё стало занимать больше времени. Не всё подключается с первого раза, приходится переходить в VK или другие соцсети, но далеко не у всех, с кем я общаюсь, там есть аккаунты. В итоге любая прогулка может внезапно «сломать» привычное общение.

VPN и прочие обходы сами по себе работают нестабильно. Бывает, у тебя есть буквально минута, чтобы что‑то сделать, — включаешь приложение, а оно не подключается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Подключение VPN уже стало абсолютно автоматическим движением. У меня всё настроено так, чтобы включать его без открытия отдельного приложения — я даже не замечаю, как это делаю. С телеграмом отдельно настроены прокси и несколько серверов: сначала проверяю, работает ли прокси, если нет — отключаю его и включаю VPN.

Такая «автоматизация» касается и игр. Мы с подругой играли в Brawl Stars, а потом доступ к ней тоже ограничили. На айфоне я установила отдельный DNS‑сервер, и, если хочу поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Блокировки сильно мешают учебе. На YouTube огромное количество учебных видео, в том числе по обществознанию и английскому для олимпиад, и я часто включаю лекции фоном. На планшете с этим особенно тяжело: всё либо бесконечно грузится, либо не грузится совсем. В итоге вместо концентрации на материале думаешь о том, как добраться до нужного ролика. Российские видеосервисы при этом почти не закрывают этот образовательный «пробел».

Из развлечений я смотрю блоги и тревел‑видео на YouTube. Люблю американский хоккей: ещё недавно нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только отдельные записи. Сейчас энтузиасты перенастраивают трансляции и делают комментарии на русском, но и к ним часто приходится пробираться через замедления и блокировки.

В обходе ограничений молодёжь, конечно, ориентируется лучше взрослых, но в целом всё зависит от человека и от того, насколько ему это нужно. Людям старшего возраста бывает сложно даже с базовыми функциями телефона, не говоря уже о прокси и дополнительных настройках. Мои родители сами этим заниматься не хотят: мама просит меня настроить VPN и объяснить, что нажимать. Среди ровесников уже почти все умеют обходить блокировки. Кто‑то пишет свои скрипты, кто‑то просто пользуется готовыми решениями.

Если завтра перестанет работать вообще всё, мне будет страшно представить, как общаться с частью друзей. С кем‑то из соседних стран ещё можно придумать обходные пути, но как быть с людьми из Англии или, скажем, других дальних государств — непонятно.

Будет ли дальше сложнее обходить блокировки — сказать трудно. С одной стороны, можно заблокировать ещё больше сервисов. С другой — почти наверняка появятся новые инструменты. Когда‑то о массовых прокси почти никто не думал, а теперь это обыденность. Главное, чтобы всегда находился кто‑то, кто предложит новый способ.

Про мартовские протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать. Всем ещё учиться, кто‑то собирается жить здесь всю жизнь. Есть страх, что одно участие в акции «отметит» тебя на долгие годы и закроет множество возможностей. Особенно страшно, видя истории сверстников, которые после протестов вынуждены были уехать и начинать всё сначала в другой стране.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Пожить в другой стране хочется с детства: я учила языки, всегда было интересно, «как это — жить по‑другому».

Больше всего хочется, чтобы в России изменилось отношение к интернету и к информации в целом. Многим людям сложно хорошо относиться к войне, когда на фронт уходят их близкие, братья и отцы — и это сильно влияет на общее ощущение будущего.

Снаружи всё выглядит так, будто интернет отключают из‑за каких‑то внешних угроз, но по тому, какие именно ресурсы блокируют, постепенно становится ясно, что причина — в контроле информации. Иногда я буквально сижу и думаю: как всё плохо. Мне 18, я взрослею, и совершенно неясно, куда дальше двигаться. В шутку возникает образ, что через несколько лет будем общаться голубями. Но потом всё равно возвращаешься к мысли, что это не может продолжаться бесконечно.

На практике ограничения ощущаются постоянно. Я успела сменить уже «миллион» VPN‑сервисов: одни перестают работать, другие блокируют. Когда выходишь на прогулку и просто хочешь включить музыку, вдруг выясняется, что часть треков в российских сервисах недоступна. Чтобы их послушать, нужно включать VPN, открывать YouTube и держать экран включённым. В какой‑то момент начинаешь меньше слушать любимых исполнителей — слишком утомительно каждый раз проходить через эти шаги.

С общением пока более‑менее — с кем‑то перебрались в VK, хотя раньше я там почти не сидела: по возрасту я уже «зумер» и не застала его расцвет. Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не очень нравится: заходишь в ленту — а там странные ролики, шок‑контент.

Блокировки влияют и на учебу. На уроках литературы онлайн‑книги периодически перестают открываться, и приходится идти в библиотеку, искать печатные издания. Это сильно замедляет учебный процесс и делает доступ к некоторым материалам гораздо сложнее.

Особенно всё посыпалось с онлайн‑занятиями. Многие преподаватели вели дополнительные встречи с учениками через мессенджеры, бесплатно, из чистого энтузиазма. В какой‑то момент всё это рухнуло: созвоны отменялись, никто не понимал, через какой сервис собираться. Постоянно появлялись новые приложения, в том числе малоизвестные иностранные, — было непонятно, что вообще скачивать. Теперь у нас три учебных чата — в телеграме, WhatsApp и VK, и каждый раз приходится выяснять, что из этого прямо сейчас работает, чтобы просто уточнить домашнее задание или время занятия.

Я готовлюсь поступать на режиссуру и получила список профессиональной литературы. Большинство книг — зарубежные теоретики XX века, и их почти невозможно найти в легальном электронном виде: ни в «Яндекс Книгах», ни в других крупных сервисах. Можно искать подержанные экземпляры на маркетплейсах, но там цены сильно завышены. Недавно стало известно, что из продажи могут убрать некоторые современные зарубежные романы, и ты начинаешь переживать, успеешь ли купить и прочитать их до очередной волны ограничений.

В свободное время я в основном сижу на YouTube: смотрю стендап‑комиков и блогеров. Многие из них в последние годы оказались перед выбором — либо получать клеймо «иноагента», либо уходить на отечественные видеоплатформы. Те, кто ушёл туда, для меня фактически исчезли: я принципиально не хочу туда переходить.

У моих сверстников с обходом блокировок проблем почти нет. Похоже, младшие школьники разбираются в этом ещё лучше: когда в 2022‑м заблокировали TikTok, нужно было устанавливать специальные модификации приложения, и ребята помладше спокойно с этим справлялись. Мы же часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, объясняем, что нажимать, буквально ведём за руку.

У меня самой сначала был популярный бесплатный VPN, потом он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на крайние меры: сменила регион в магазине приложений, воспользовалась номером знакомой из‑за границы, выдумала адрес. Скачивала другие VPN — они тоже работали какое‑то время, а потом отваливались. Сейчас у нас с родителями общая платная подписка, она пока держится, но серверы приходится всё время переключать.

Самое неприятное в происходящем — ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может в любой момент превратиться в «кирпич». Теперь постоянно тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще всё.

Если VPN перестанут работать окончательно, я не представляю, как жить. Контент, который я получаю через них, уже занимает большую часть моей жизни — и это касается не только подростков, а вообще всех. Это способ общаться, видеть, как живут другие, что происходит в мире. Без этого остаётся очень маленькое замкнутое пространство — дом, учеба и всё.

Если такое всё‑таки случится, почти все, наверное, перейдут в VK. Главное — только не в государственный мессенджер. Для многих это выглядит как последняя, «безвыходная» стадия.

В марте я слышала о протестах против блокировок. Преподавательница прямо сказала, что нам лучше никуда не ходить. У меня есть чувство, что подобные инициативы могут использовать как способ отметить активных людей. В моём окружении большинство — несовершеннолетние, и только поэтому многие даже не рассматривают участие. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — из соображений безопасности, хотя внутреннее желание иногда есть. При этом каждый день слышу недовольство вокруг, просто мало кто верит, что протест может что‑то реально изменить.

Среди ровесников я часто вижу скепсис и даже агрессию: в разговорах всплывают фразы вроде «опять либералы» или «слишком „прогрессивно“». И это говорят подростки. Трудно понять, что на них сильнее влияет — семейные установки или общая усталость, которая выливается в цинизм. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда включаюсь в споры, но вижу, что многие уже не готовы менять мнение, а их аргументы кажутся надуманными. От этого особенно грустно.

Думать о будущем очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я провела в одном городе, в одной школе, в одном кругу людей. Сейчас постоянно думаю: рисковать ли, уезжать ли. Попросить совета у взрослых почти невозможно — они жили в другие времена и сами не знают, что говорить подросткам в нынешних условиях.

Об учебе за границей думаю каждый день — не только из‑за блокировок, но и из‑за общего ощущения ограниченности: цензура фильмов и книг, ярлыки «иноагентов», отмена концертов. Всё это создаёт чувство, что тебе не дают доступа к полной картине происходящего. Иногда кажется, что эмиграция — единственно правильный путь, а иногда — что это просто романтизированная мечта.

Я помню, как в 2022 году ругалась с людьми в чатах и не понимала, как можно поддерживать войну. Тогда мне казалось, что почти никто вокруг этого не хочет. Сейчас, после множества разговоров, я уже так не думаю, и это всё больше перевешивает то, что я люблю здесь, в своей стране.

Сам по себе факт, что нужно постоянно пользоваться VPN, уже почти не вызывает эмоций — это стало обычным фоном. Но в повседневной жизни, конечно, мешает: VPN то не работает, то его приходится включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских, наоборот, не дружит с включённым VPN.

Серьёзных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было, но мелкие истории случаются. Например, я списывал информатику: закинул задание в чат нейросети, получил часть ответа — и тут VPN отвалился, сервис перестал отвечать и не выдал код. Пришлось быстро переключиться на другой аналог, который работает без VPN. Иногда бывает сложно связаться с репетиторами, но порой я и сам этим пользуюсь: делаю вид, что мессенджер «упал», и просто не выхожу на связь.

Нейросети и мессенджеры — не единственное, что страдает. Мне часто нужен YouTube: и чтобы посмотреть объяснение темы по школе, и для фильмов и сериалов. Недавно я пересматривал киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда использую VK Видео или случайные сайты, которые нахожу через поиск. Периодически захожу в Instagram и TikTok. Книги предпочитаю либо бумажные, либо в российских электронных сервисах.

Из способов обхода ограничений я пользуюсь только VPN. Один мой знакомый скачал отдельное приложение‑клон телеграма, которое работает без VPN, но я его не пробовал.

Мне кажется, именно молодёжь чаще всего обходит блокировки. Кто‑то поддерживает связь с друзьями за рубежом, кто‑то зарабатывает на зарубежных платформах. Сейчас без VPN почти никуда не зайдёшь и ничего не сделаешь — разве что поиграешь в пару офлайн‑игр.

Что будет дальше, я не знаю. Периодически появляются новости, что уровень блокировки тех или иных сервисов могут смягчить из‑за недовольства людей. При этом мне кажется, что тот же телеграм не выглядит как платформа, которая по определению «подрывает ценности государства».

Про митинги против блокировок я почти ничего не слышал, да и, честно говоря, вряд ли бы пошёл. Родители вряд ли отпустили бы, да и мне самому это не особо интересно. Плюс кажется, что мой отдельный голос там мало что решит, а проблем может прибавиться. К тому же есть темы, которые кажутся серьёзнее одной конкретной блокировки.

Политика меня никогда особенно не привлекала. Я знаю, что многие считают её важной для каждого гражданина, но мне, если честно, чаще всё равно. Вижу ролики, где политики ругаются, спорят, устраивают шоу — и не понимаю, зачем это смотреть. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не допустить крайностей вроде тоталитарных режимов, но мне самому вникать во всё это неинтересно.

В будущем я хочу заняться бизнесом. С детства смотрел на дедушку‑предпринимателя и думал, что буду как он. Насколько сейчас в России легко строить бизнес, я глубоко ещё не разбирался — думаю, всё зависит от ниши и конкуренции.

Блокировки на бизнес влияют по‑разному. Где‑то, возможно, даже в плюс — когда уходят крупные международные бренды, перед местными компаниями открываются ниши. Но получится ли ими воспользоваться — уже вопрос к конкретным людям.

Тем, кто живёт в России и зарабатывает на зарубежных платформах, конечно, очень непросто. Когда каждый день живёшь с пониманием, что в любую минуту твой онлайн‑проект может просто исчезнуть из‑за очередного запрета, это очень нервирует.

О переезде я серьёзно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, часто казалось, что по сервисам они отстают: у нас можно заказать почти что угодно хоть в три часа ночи, а в некоторых европейских городах — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих иностранных столиц и в целом очень развита. Здесь мой дом, мои друзья и родственники. Я считаю город и красивым, и удобным — и не хотел бы жить постоянно где‑то ещё.

Я начала интересоваться политикой ещё в 2021 году, во время протестов. Старший брат объяснял, что происходит, делился новостями и контекстом. Потом началась война, и в какой‑то момент количество ужасных и абсурдных новостей стало таким, что я поняла: если буду продолжать всё это читать в прежнем режиме, просто разрушу себя изнутри. Тогда мне поставили диагноз тяжёлой депрессии.

Эмоции по поводу действий государства у меня во многом выгорели уже два года назад. Я перестала тратить силы на попытки всё осмыслить и ушла в своего рода «затворничество» в этом плане.

Новые блокировки вызывают скорее нервный смех: всё это было предсказуемо, но каждый раз выглядит как новый уровень абсурда. Мне 17, я человек, фактически выросший в интернете. В семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь так или иначе завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас по очереди ограничивают. Телеграм, YouTube — у них нет полноценных аналогов. Однажды я обнаружила, что заблокирован даже крупный сайт про шахматы, и это показалось особенно нелепым.

Последние лет пять в моём окружении телеграмом пользуются все — от друзей до родителей и бабушки. Старший брат живёт в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались через телеграм или WhatsApp, а теперь вынуждены искать обходные пути: ставить прокси, экспериментировать с модифицированными клиентами, подключать DNS‑сервисы. Парадоксально, что они сами по себе могут собирать и передавать данные, но всё равно кажутся безопаснее, чем некоторые «официальные» платформы.

Раньше я даже не знала, что такое прокси или DNS, а сейчас у меня выработалась привычка постоянно что‑то включать и выключать. Это уже не требует усилий — руки действуют автоматически. На ноутбуке, например, установлена отдельная программа, которая перенаправляет трафик некоторых заблокированных сервисов в обход российских сетей.

Ограничения мешают и учиться, и отдыхать. Классный чат, который раньше был в телеграме, пришлось перенести в VK. С репетиторами мы созванивались в Discord — теперь всё время ищем рабочие альтернативы. Zoom ещё более‑менее справляется, а вот некоторые отечественные сервисы для видеосвязи дико лагают, заниматься через них почти невозможно. Заблокировали популярный конструктор презентаций, и я долго не понимала, чем его заменить. В итоге перешла на Google‑сервисы — через очередной обход.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс и почти не успеваю смотреть что‑то «для души». Максимум — утром открыть TikTok, чтобы проснуться. Для этого, помимо VPN, нужно ещё отдельное обходное приложение. Вечером могу включить короткий ролик на YouTube — у меня для этого стоит отдельная утилита, перенаправляющая трафик. Даже чтобы поиграть в Brawl Stars, мне нужен VPN.

Для моих ровесников умение обходить блокировки — такой же базовый навык, как пользоваться смартфоном. Без этого значительная часть интернета просто недоступна. Родители тоже начинают разбираться, хотя некоторым взрослым откровенно лень: им проще смириться с худшими аналогами.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на достигнутом. Слишком много западных сервисов ещё можно ограничить. Выглядит так, словно кто‑то получил вкус к тому, чтобы создавать гражданам дополнительный дискомфорт.

Про инициативы, призывавшие выйти на протесты против блокировок, я знала, но относилась к ним осторожно. Некоторые организаторы говорили о согласованных акциях, а потом выяснялось, что это не так. На этом фоне, к счастью, появились и другие активисты, которые действительно пытались согласовать митинги, — и сам факт таких попыток уже кажется чем‑то важным.

Мы с друзьями собирались пойти на одну из акций в апреле, но началась путаница с датами и разрешениями, и в итоге ничего не состоялось. Я в принципе сомневаюсь, что в нынешних условиях может пройти по‑настоящему согласованный митинг, но даже попытки подать заявки выглядят значительными. Если бы мероприятие действительно прошло в более безопасном формате, мы бы серьёзно думали об участии.

Политически я себя отношу к либеральному лагерю. Большинство моих близких друзей тоже. Это не просто интерес к новостям — это потребность хоть как‑то заявить о своей позиции. Даже понимая, что один митинг не изменит систему, хочется хотя бы обозначить, что ты не согласен.

Будущего для себя в России я, честно говоря, не вижу. Я очень люблю страну, её культуру, людей — всё, кроме политической системы. Но понимаю, что если в ближайшие годы ничего не изменится, я не смогу построить здесь нормальную жизнь. Я не хочу жертвовать будущим только из‑за привязанности к месту. Поодиночке мы вряд ли сможем что‑то серьёзно изменить, а риски за участие в протестах огромные — митинги здесь совсем не такие, как в Европе.

План такой: уехать учиться в магистратуре в одну из европейских стран и пожить там какое‑то время. Если в России ничего не изменится, возможно, остаться насовсем. Чтобы захотеть вернуться, мне нужно увидеть реальную смену политического курса. Сейчас мы всё ближе к жёсткому авторитаризму, хоть я и не люблю самые радикальные сравнения.

Я хочу жить в свободной стране, где не страшно вслух высказать мнение или просто обнять подругу на улице, не опасаясь обвинений в «пропаганде чего‑либо». Всё это очень бьёт по психике, которая и так находится под постоянным давлением.

Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя по идее должна думать о вузе и будущем. Чувствую моральное истощение и почти не ощущаю безопасности. Эмиграция пока кажется недостижимой, а больше всего хочется одного — чтобы всё это скорее закончилось. Я верю, что с временем больше людей начнут искать независимую информацию и задумываться о происходящем.

Истории этих подростков объединяет одно: для них интернет — не просто развлечение, а пространство общения, образования и планирования будущего. Блокировки, «белые списки» и точечные отключения связи превращают базовые действия — посмотреть расписание, связаться с репетитором, поговорить с другом из другой страны — в отдельный квест с VPN, прокси и сменой настроек.

Большинство героев уже почти автоматически обходят ограничения и одновременно живут с постоянным ощущением уязвимости: в любой момент привычные сервисы могут исчезнуть. Кто‑то хочет уехать, кто‑то — остаться и адаптироваться, но все они чувствуют, что свободный доступ к информации и связи — это та часть нормальной жизни, без которой их мир становится намного уже.