После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российские власти столкнулись с волной критики даже со стороны людей, которые ранее публично поддерживали курс государства и избегали резких высказываний. Многие, впервые со времени начала полномасштабной войны России против Украины, всерьез задумались об эмиграции. Политологи отмечают, что режим оказался на пороге самого серьезного за последние годы внутреннего раскола: инициативы спецслужб в сфере интернета вызывают недовольство у технократов и значительной части политической элиты.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у российского политического режима накапливаются системные проблемы, стало заметно больше. Общество давно смирилось с тем, что число запретов растет, но в последние недели ограничения вводятся настолько стремительно, что люди просто не успевают к ним адаптироваться. Впервые за долгое время они затрагивают почти каждого в повседневной жизни.
За два десятилетия сформировалось ожидание от государства как от поставщика удобной цифровой инфраструктуры. Да, часть граждан воспринимала ее как разновидность «цифрового ГУЛАГа», но при этом миллионы по привычке пользовались онлайн‑сервисами, получая товары и услуги быстро и относительно качественно. Даже первые военные ограничения почти не разрушили этот комфорт: блокировка зарубежных социальных сетей мало кого задела, часть пользователей ушла в VPN и мессенджеры, которые оставались доступными.
Теперь же за считаные недели знакомая цифровая реальность начала рассыпаться. Сначала участились продолжительные сбои мобильного интернета, затем приступили к блокировке Telegram, фактически вынуждая людей переходить в госмессенджер MAX, а затем под удар попали и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда пытается продвигать идею «цифрового детокса» и «возвращения к живому общению», но это плохо сочетается с образом жизни общества, где почти все завязано на онлайн‑сервисы и мессенджеры.
Даже внутри самой власти немногие представляют, как все это скажется на политике. Курс на ужесточение контроля в интернете реализуется в специфических условиях: инициатором выступают силовые структуры, у этих мер нет внятного политического сопровождения, а исполнители в профильных ведомствах и телеком‑компаниях нередко сами относятся к запретам критически. Над всей этой архитектурой — президент, который слабо ориентируется в цифровой повестке, но формально санкционирует происходящее, не вдаваясь в детали.
В итоге кампания по форсированному введению интернет‑запретов сталкивается с осторожным саботажем на низовом уровне власти, вызывает открытую критику даже у лоялистов и раздражает бизнес, для которого стабильный интернет — вопрос выживания. Дополнительное недовольство подогревают масштабные технические сбои: то, что еще вчера считалось простейшей операцией вроде оплаты покупки картой, внезапно оказывается невозможным.
Кто именно виноват в каждом конкретном сбое, еще предстоит разбираться, но для обычного пользователя картинка очевидна: интернет работает нестабильно, видео не отправляются, звонки прерываются, VPN постоянно «падает», картой иногда невозможно ничего оплатить, а снять наличные бывает проблематично. Даже если проблемы устраняют, осадок и тревога остаются.
Накануне выборов: растущее раздражение и потеря контроля над повесткой
Особую остроту ситуации придает близость думских выборов. Вопрос о том, сможет ли действующая власть сохранить контроль над парламентом, иллюзорен — ресурсы для этого найдутся. Проблема в другом: как обеспечить формально «безупречное» голосование, когда общественные настроения быстро ухудшаются, а медиаповестка все хуже поддается управлению. Тем более что рычаги реализации непопулярных решений сосредоточены у силовых структур, которые руководствуются собственной логикой.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX и в политическом, и в финансовом смысле. Но весь их электоральный и информационный инструментарий долгие годы был завязан на Telegram, где сформированы разветвленные сети каналов и отлажены неформальные «правила игры». Фактически вся политическая коммуникация — от мобилизации сторонников до утечек для «инсайдерских» каналов — происходит именно там.
MAX же устроен иначе: он прозрачен для спецслужб, а значит политическая и бизнес‑активность в нем легко отслеживается. Для чиновников и влиятельных игроков система, где каждый шаг виден силовикам, означает качественно новый уровень уязвимости. Речь уже не только о координации политики с органами безопасности, к чему власть давно привыкла, а о фактической сдаче им всей коммуникационной инфраструктуры.
Безопасность против безопасности
Расширение влияния силовиков на внутреннюю политику — процесс не новый. Но за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации во главе с Сергеем Кириенко, а не профильные службы ФСБ. И именно этот блок все громче выражает раздражение методами, которыми спецслужбы добиваются контроля над интернетом, — несмотря на традиционную неприязнь к иностранным платформам.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость и сужение их возможностей влиять на развитие событий. Решения, определяющие отношение граждан к власти, все чаще принимаются в обход их участия. На фоне неясности военных планов России в Украине и непредсказуемых внешнеполитических маневров это только усиливает ощущение нестабильности.
Как строить кампанию, если очередной крупный сбой связи может уже завтра полностью изменить общественные настроения? Если неясно, будут ли выборы проходить в условиях активных боевых действий или на фоне возможных переговоров? В таких обстоятельствах фокус неминуемо смещается к административному принуждению: идеология и нарративы отходят на второй план, снижается вес тех, кто занимался тонкой настройкой общественного мнения.
Война дала силовым структурам дополнительные аргументы в пользу жестких решений под лозунгом «безопасности» — при максимально широком толковании этого слова. Но чем дальше, тем очевиднее, что ставка на абстрактную «государственную безопасность» приводит к подрыву гораздо более конкретной безопасности — населения прифронтовых регионов, бизнеса, бюрократии.
В угоду цифровому контролю отключается или ограничивается связь, из‑за чего люди могут не получить вовремя оповещение об обстрелах, военные подразделения сталкиваются с перебоями коммуникаций, а малый бизнес теряет доступ к аудитории и каналам продаж в интернете. Даже задача проведения пусть несвободных, но убедительных для массового зрителя выборов оказывается менее приоритетной, чем установка тотального контроля над сетевой инфраструктурой.
Так складывается парадоксальная ситуация: от постоянного расширения полномочий силовиков в области контроля не только общество, но и отдельные фракции внутри самой власти ощущают себя все более уязвимыми. После нескольких лет войны в системе практически не осталось реальных противовесов ФСБ, а роль президента постепенно смещается от арбитра к пассивному наблюдателю, одобряющему уже принятые решения.
Публичные заявления главы государства показывают, что он дал силовым структурам зеленый свет на новые ограничения. В то же время по этим же высказываниям заметно, насколько президент далек от понимания технологических нюансов и не стремится погружаться в них.
Элиты против силовиков: кто кого?
Парадокс в том, что даже сейчас российский политический механизм формально сохраняет довоенную структуру. В нем по‑прежнему есть влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета, и расширившийся внутриполитический блок, чья зона ответственности вышла далеко за национальные границы. При этом курс на максимальный цифровой контроль реализуется без их согласия и зачастую против их интересов.
Возникает вопрос: кто в итоге подомнет систему под себя — силовики или коалиция технократических и политических элит? Само по себе сопротивление, с которым сталкиваются спецслужбы, подталкивает их к ужесточению позиции и попыткам еще глубже перестроить институты власти под свои нужды. Логичным ответом на публичные возражения даже от лояльной части элиты становятся точечные репрессии и новые показательные дела.
Дальнейшее развитие конфликта зависит от того, приведет ли это ужесточение к росту внутриэлитного сопротивления и, если да, сумеют ли силовые структуры его подавить. Неопределенности добавляет растущее убеждение среди участников системы, что глава государства стареет, не видит ясного выхода из войны — ни мира, ни победы, — плохо представляет себе реальное положение дел и предпочитает не вмешиваться в работу «профессионалов» из силового блока.
Политическое преимущество президента долгие годы заключалось в его способности демонстрировать силу. Лидер, которого начинают воспринимать как слабого и оторванного от реальности, становится ненужным всем ключевым группам внутри режима, включая силовиков. На этом фоне борьба за конфигурацию «новой воюющей России» входит в активную и гораздо более конфликтную фазу.
