К началу масштабной войны между Россией и Украиной в стране уже сложился один из самых продвинутых цифровых рынков в мире. Крупные технологические игроки формально почти не пострадали от санкций и боевых действий, но тысячи квалифицированных специалистов уволились и уехали. Те, кто остались, наблюдают череду блокировок десятков сервисов — от социальных сетей до игровых сайтов — и регулярные отключения связи в приграничных регионах.
В 2026 году государство ещё жёстче закрутило гайки в сфере интернета: начались испытания «белых списков» разрешённых ресурсов, доступ к телеграму и множеству VPN‑сервисов был ограничен, причём под удар попали и те инструменты, которыми пользовались российские программисты в повседневной работе. Пять сотрудников ИТ‑отрасли из московских компаний рассказали, как они справляются с новыми ограничениями и как видят свою работу в изменившихся условиях.
В текстах героев встречаются обсценная лексика и жёсткие выражения.
Имена всех собеседников изменены в целях безопасности.
«Чувство, что над тобой постоянно висит серая туча»
Полина
проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы годами общались в телеграме — никаких официальных указаний не использовать его для рабочих задач не было. Формально всей переписке положено вестись по электронной почте, но это неудобно: нельзя увидеть, прочитал ли адресат письмо, ответы приходят медленно, всё время возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьёзные перебои с телеграмом, нас в спешке попытались пересадить на другой софт. У компании давно есть свой корпоративный мессенджер и сервис видеозвонков, но распоряжения общаться только там так и не появилось. Более того, нам прямо запретили обмениваться ссылками на рабочие пространства и документы в этом мессенджере: он, по признанию руководства, не обеспечивает защиту связи и безопасность данных. Ситуация выглядит абсурдно.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения могут приходить с заметной задержкой, функциональность урезана: есть лишь чаты, но нет удобных каналов, не видно, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение лагает: клавиатура перекрывает половину окна, последние сообщения не просматриваются.
Сейчас каждый отдел решает вопрос связи как может. Старшие коллеги предпочитают [Microsoft] Outlook — это крайне неудобно. Большинство, включая меня, не отказывается от телеграма. Чтобы он работал, я постоянно переключаюсь между VPN‑сервисами: корпоративный VPN мессенджер не пропускает, поэтому для общения с коллегами использую личный, иностранный.
Никаких разговоров о том, чтобы помогать сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Скорее ощущается тренд на максимальный отказ от любых «запрещённых» ресурсов. Коллеги относятся к происходящему иронично, будто это всего лишь очередной повод для шуток: «Ну вот, ещё один цирк». Меня же такая нормализация происходящего деморализует. Есть чувство, что я одна всерьёз воспринимаю, насколько сильно всё ужесточилось.
Блокировки серьёзно осложняют жизнь — от связи с близкими до доступа к информации. Возникает ощущение, что над тобой нависла серая туча, и ты уже не можешь поднять голову. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в итоге просто привыкнешь к новой реальности, к этим ограничениям, хотя внутренне очень не хочешь с ними мириться.
О планах ограничивать доступ в интернет пользователям с VPN и отслеживать, какие именно сервисы они используют, я знаю лишь понаслышке: новости сейчас читаю поверхностно, морально тяжело глубоко в это погружаться. Постепенно приходит понимание, что приватность исчезает, а повлиять на это никак не можешь.
Единственное, на что хочется рассчитывать, — что где‑то существует «подпольная лига свободного интернета», которая разрабатывает новые способы обхода ограничений. Когда‑то и VPN‑сервисов не было, а потом они появились и долго помогали людям. Очень надеюсь, что для тех, кто не готов мириться с нынешними реалиями, появятся новые инструменты скрытия трафика.
«Запретить VPN — всё равно что вернуться к гужевому транспорту»
Валентин
технический директор московской IT‑компании
До пандемии у нас было множество технических решений от зарубежных вендоров, развитие интернета шло невероятными темпами. Скорость доступа была отличной и в столице, и в регионах, операторы предлагали дешёвые тарифы с безлимитным трафиком.
Сейчас картина иная. Мы наблюдаем деградацию сетей, устаревание оборудования и его запоздалую замену, слабую поддержку и серьёзные сложности с развитием новых сетей и расширением покрытия проводного интернета. Особенно это стало заметно на фоне отключений мобильной связи по мотивам «беспилотной угрозы» — когда связь глушат, альтернативы просто нет. Люди массово бросились проводить проводной интернет, операторы перегружены заявками, сроки подключения растут. Я сам полгода не могу провести интернет на даче. Технически инфраструктура явно идёт вниз.
В рабочем плане больше всего страдает удалённый формат. Во время пандемии бизнес увидел его выгоды, в том числе экономические. Теперь же из‑за отключений интернета сотрудников вынуждают возвращаться в офисы, компании снова думают об аренде площадей.
Наша фирма небольшая, и всю критичную инфраструктуру мы держим у себя: не арендуем чужие сервера и не пользуемся сторонними облачными мощностями. Это даёт определённую устойчивость.
Попытки полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, обречены. VPN — это не отдельный «сервис», а технология. Полный запрет технологии сопоставим с отказом от автомобилей в пользу конных повозок. В современном мире на VPN держатся банковские системы: если перекрыть все соответствующие протоколы, моментально перестанут работать банкоматы и платёжные терминалы.
В реальности, скорее всего, власти продолжат точечно блокировать отдельные сервисы. Поскольку мы используем собственные решения, рассчитываю, что для нашей компании последствия будут ограниченными.
К идее «белых списков» я отношусь неоднозначно. С точки зрения построения защищённых сетей это логичный шаг, но механизм включения в такие списки должен быть прозрачным и понятным. Сейчас там лишь ограниченное число компаний, и даже официальные лица признают, что это создаёт перекосы и нездоровую конкуренцию. Если включение или исключение из «белого списка» превращается в инструмент давления или источник коррупции, ничего хорошего из этого не выйдет.
Попадание компании в «белый список» означает, что её сотрудники смогут через корпоративную инфраструктуру выходить ко всем необходимым для работы ресурсам, включая зарубежные. При этом сами иностранные сервисы туда включать, по всей видимости, никто не собирается. Поэтому для многих фирм жизненно важно, чтобы хотя бы их корпоративные сети не попадали под жёсткие ограничения.
Усиление контроля я воспринимаю без паники: считаю, что для любой технической преграды можно найти обходной путь. Важно лишь, чтобы перед введением новых правил бизнесу заранее давали список допустимых решений. Сейчас же часто сначала что‑то запрещают, а потом задним числом пытаются предложить альтернативу — отсюда недоверие и раздражение.
«Жить стало неудобно, но из‑за рилсов странно уезжать»
Данил
фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Последние ограничения не стали для меня сюрпризом. В разных странах власти стремятся создать собственные суверенные сегменты интернета. Китай был одним из первых, теперь этим курсом идёт и Россия, и, думаю, вслед за ней многие другие. Желание государства иметь полный контроль над сетевой инфраструктурой внутри страны вполне предсказуемо.
Неприятно, что под блокировки попадают привычные сервисы, а доступные внутри страны аналоги пока далеки от совершенства — это ломает пользовательские привычки. Но теоретически, если однажды получится создать сервисы сопоставимого уровня, жизнь вернётся в более‑менее нормальное русло. В России очень много сильных программистов, вопрос лишь в политической воле.
На мою компанию новые ограничения почти не повлияли. На работе мы телеграм не используем вовсе: у нас есть собственный мессенджер с каналами, тредами и широкими возможностями кастомизации, примерно как в том же Slack, которым пользовались раньше. На настольных компьютерах всё работает отлично, на iPhone местами есть шероховатости, но в целом это рабочий инструмент.
Мы пользовались этим мессенджером ещё до того, как исчез выбор в пользу зарубежных решений, — такова внутренняя идеология: по возможности всё делать на своих продуктах. Для разработчиков это означает, что проблемы с телеграмом никак не затрагивают рабочий процесс.
Часть западных нейросетей нам доступна через корпоративные прокси. Более новые решения вроде специализированных ИИ‑агентов, которые пишут код, закрыты: служба безопасности опасается утечки исходников. Зато внутри компании активно развивают собственные аналоги, и они постепенно становятся довольно удобными.
В итоге влияние ограничений на мою работу почти нулевое. Но как обычному пользователю мне неудобно, что приходится постоянно включать и выключать VPN. У меня нет гражданства РФ, поэтому на политические решения я смотрю скорее утилитарно: главная эмоция — неудобство.
Реальная проблема — общение с родственниками за границей. Чтобы просто созвониться с мамой, приходится вспоминать, где сейчас ещё работает связь, какие сервисы доступны, всё заново настраивать. Появляются новые мессенджеры, которые формально можно использовать, но их нужно ставить всем участникам разговора — а люди опасаются слежки и не спешат менять привычные приложения.
Жить в России стало заметно неудобнее, но я не уверен, что одни только сетевые ограничения заставят меня уехать. Основной трафик у меня связан с работой, а рабочие сервисы никто трогать не собирается. Остальное — мемы и короткие ролики. Переезжать в другую страну только из‑за запрета рилсов кажется странным.
Я уже не так много играю, поэтому даже потенциальная блокировка игровых площадок не выглядит критичным фактором. Пока функционируют базовые инфраструктурные сервисы — доставка, такси, банковские приложения, — особого стимула собирать чемоданы нет.
«Мир с белыми списками — это когда нельзя даже скачать среду разработки»
Кирилл
iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство внешних решений в банке уже давно заменили внутренними корпоративными продуктами или ещё доступными аналогами. От программного обеспечения компаний, которые официально ушли с российского рынка и запретили использование своего софта, мы отказались ещё в 2022 году. Тогда внутри поставили цель — по максимуму уйти от зависимости от подрядчиков. Часть сервисов, например для сбора метрик, теперь свои. Но есть сферы, где импортозамещение почти невозможно: монополия Apple никуда не делась, и нам приходится подстраиваться под её требования.
Блокировки массовых VPN на нас напрямую не повлияли — у банка собственные протоколы доступа. Ситуаций, когда сотрудники внезапно лишались возможности подключаться к рабочему VPN, пока не было. Гораздо заметнее для нас стали эксперименты с «белыми списками»: в момент, когда их тестировали в столице, достаточно было отъехать от дома, чтобы остаться без связи.
Официальная позиция компании — вести себя так, будто ничего радикально не изменилось. Никаких новых инструкций по аварийным сценариям нам не доводили. Формально нас могли бы массово вернуть в офисы, аргументируя это риском потери связи при «белых списках», но до этого пока не дошло.
От телеграма банк отказался ещё в 2022 году: нас в один день перевели на корпоративный мессенджер, предупредив, что продукт «сырый» и придётся потерпеть. С тех пор его заметно доработали, но по удобству он всё равно уступает привычным сервисам, и многие до сих пор чувствуют дискомфорт.
Некоторые сотрудники стали покупать дешёвые Android‑смартфоны исключительно под корпоративные приложения, опасаясь, что они якобы могут «подслушивать» личные устройства. Я к этому скептически отношусь: особенно в случае с iOS подобные страхи выглядят преувеличенными. У меня все рабочие программы стоят на основном телефоне, никаких проблем это не создаёт.
Методические рекомендации, обязывающие компании проверять, включён ли VPN на устройствах пользователей, на практике плохо применимы к iOS. Платформа закрыта, разработчикам доступен ограниченный набор функций, и отслеживать все установленные приложения или то, как именно пользователь подключается к сети, реалистично только на взломанных устройствах.
Идея автоматически запрещать доступ к приложениям при включённом VPN выглядит странно и для банковской сферы особенно рискованной. Как отличить клиента, который действительно находится за границей и пытается перевести себе деньги, от человека, сидящего в России под VPN? К тому же многие VPN‑сервисы предлагают раздельное туннелирование, когда одни приложения ходят в интернет напрямую, а другие — через зашифрованный канал.
Технически реализовать тотальный контроль крайне сложно и дорого. Уже сейчас системы фильтрации не всегда справляются, поэтому пользователи периодически замечают, что отдельные зарубежные сервисы внезапно начинают работать без VPN.
С перспективой повсеместного внедрения «белых списков» ситуация выглядит куда тревожнее: разрешать ограниченный набор ресурсов проще, чем пытаться блокировать всё остальное. В таком сценарии я, как разработчик, могу элементарно лишиться возможности скачать инструменты, необходимые для работы, — например, среды разработки от Apple.
Помимо основной работы, у меня есть личные проекты на базе ИИ. Доступ к зарубежным нейросетям в России и так затруднён, а именно они кратно повышают продуктивность: с некоторыми моделями я делаю в десять–двадцать раз больше за то же время. Если жёсткие ограничения заработают в полную силу, я не смогу пользоваться привычными инструментами и подведу заказчиков. В такой ситуации серьёзно встанет вопрос об отъезде.
И сейчас раздражает, что VPN у меня включён круглосуточно, а телеграм стабильно не работает без дополнительных танцев с бубном. Моя профессия напрямую завязана на интернет, и чем менее свободным он становится, тем тяжелее жить. Кажется, будто только успеваешь адаптироваться к очередным ограничениям, как прилетает новая мера, от которой снова приходится «офигевать».
«Свободный интернет превращается в привилегию меньшинства»
Олег
бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Исчезновение свободного интернета я переживаю особенно болезненно. Речь не только о том, что происходит внутри российских компаний, но и о процессах на государственном уровне. С каждым месяцем появляются новые идеи ограничений и инструментов слежки. То, как последовательно усиливаются полномочия надзорных органов, пугает; ещё страшнее, что их опыт могут перенять другие страны — при большом желании тот же курс теоретически может избрать практически любая демократия.
Жить в России, работая на иностранную компанию, становится всё сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Запустить один VPN через приложение, а поверх него — второй, тоже через приложение, нельзя. Пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать на нём VPN и только затем подключаться к корпоративному. В итоге я выхожу в сеть через двойной туннель. Если «белые списки» внедрят повсеместно, эта схема, скорее всего, перестанет работать — придётся либо искать новые хитрые обходы, либо уезжать.
Крупные российские технологические компании когда‑то казались отдельным миром с высокими стандартами и сильной инженерной культурой. Но с усилением политического давления многие из них пошли на тесное сотрудничество с государством. Изнутри это выглядит как слияние государства и бизнеса в странный гибрид, где свобода интернета перестаёт быть ценностью.
Телефонные операторы и провайдеры тоже сосредоточены в руках нескольких игроков, а все критичные «рубильники» контролируются очень ограниченным кругом людей. Управлять такой системой сверху становится проще.
Я не вижу для себя перспектив в российском бигтехе и банковском секторе: слишком тесна их связь с государством и его интернет‑политикой. Отдельная боль — смотреть, как международные компании, которыми можно было гордиться, окончательно разрывают связи с Россией. Это ожидаемо, но всё равно тяжело: видишь, как создатели действительно сильных технологических продуктов дистанцируются от рынка, на котором когда‑то чувствовали себя «дома».
Ресурсы надзорных органов пугают ещё и тем, что на их развитие тратятся колоссальные деньги. Провайдеров обязывают устанавливать дорогостоящее оборудование для фильтрации трафика, а конечные пользователи платят за это ростом тарифов. По сути, население финансирует создание системы, которая затем используется для ограничения доступа к информации.
Сейчас у регуляторов появляются технические возможности в любой момент включать «белые списки» по нажатию кнопки. Пока ещё есть неочевидные способы обхода, но теоретически большинство из них можно перекрыть — вопрос желания и ресурсов.
Мой совет всем, кто чувствует, что свободный интернет для него важен, — поднимать собственные VPN‑сервера. Это не так сложно и недорого: существуют протоколы, которые сложнее отследить, и при разумной конфигурации один сервер может обслуживать довольно много людей. Главное — не замыкаться только на себе и помогать близким и друзьям сохранять доступ к неконтролируемому пространству сети.
Цель нынешней системы ограничений — сделать так, чтобы большинство не могло пользоваться свободным интернетом. Популярные протоколы уже закрыты, массовые VPN‑приложения под давлением. Люди, которые не нашли более продвинутых способов обхода блокировок, переходят на доступные в стране аналоги мессенджеров и считают, что «решили проблему». Но для регулятора это и есть победа: достаточно перенаправить заметную часть пользователей в управляемые системы.
С технической стороны я чувствую себя относительно уверенно и знаю, как сохранить себе доступ к нужным ресурсам. Но фундаментальная сила свободного обмена информацией в том, что этим правом пользуется большинство. Когда реальный доступ остаётся у небольшой группы людей с необходимой экспертизой, битва за открытый интернет уже во многом проиграна.
